022. Проза и поэзия, февраль 2016

«Февраль пакует чемодан»

Автор: Оплачко Валерия, 10 класс
Руководитель: Козлова Надежда Александровна

Кривые стены
Открывают тихо жадность взгляда,
На светофоре красные круги предупреждают —
Нам любви не надо,
Кричат нескладно —
Скучно от любви,
Разбиты окна на восьмой октаве,
Не слышны больше крики журавлей,
И окрыленные системой взглядов,
Они уходят, в спешке,
От людей.
О, эти томные руки,
Нащупывающие жадно пульс…
О, эти тонкие стены
Из цветного картона души!
И зеркала, закрываемые пальцами рук
И обтекаемые фразами чужих разговоров.
И голые спины,
Так ждущие чьих-то ножей,
И жаждущий правды кусок белоснежной бумаги,
В палитре цветов бесследно навеки угасший.
Все ищут тот путь,
Где не будет несчастной зимы,
Все ищут тот путь,
Где февраль, вдруг становится мартом.

«Февраль пакует чемодан»

Автор: Фефелова Светлана, 9 класс
Руководитель: Бекир Надежда Владимировна

Не любит он взъерошенных снегов,
Не кутает земли метелей шалью,
Он шьет наряд лазурный из изящных льдов
И силуэты древ таит под инея вуалью.

Его пленит искристых вальсов каллиграфия
Хладных безмолвных атлантических ветров
И блеска лунного в воде хореография –
Он упивается в морозной суете балов.

А после в полумраке угасающих ночей,
Прикрыв туманом стройных улиц такты,
Внимает он сюжет сквозь занавес очей,
На редкость длинный, витый, без антракта…

Нежданно, расколов безделья тишину
И идеалы стекол изумрудных,
Бесцеремонно март сорвал тумана пелену,
Разрушив живопись февральских сновидений чудных.

Разбуженный аккордами капели,
Спросонья мой приятель милый
Зовет, зевая, кружевных снежинок канители
И собирает чужеземных ветров дивы.

Свой чемодан воздушный он схватил уныло,
Взглянув на тающие зданий обрамленья,
И в дали чистые побрел неторопливо…
Предчувствуя капели и ручьев веселье…

«Февраль пакует чемодан»

Автор: Фёдорова Виктория, 10 класс
Руководитель: Чеботаева Елена Владимировна

Всё теплее становится утро,
И всё раньше рассвет настаёт.
Холода вспоминаются смутно,
К нам тепло и веселье идёт.

И, проснувшись, не хочется больше
Поваляться в кровати до завтра.
Вон мужик, крепко взявшись за вожжи,
Подгоняет худую лошадку.

Вон девчонка, взобравшись на сани,
Вся румяная, будто заря,
Разрываясь, кричит: « Тётя Таня,
А когда же наступит весна?!»

Я сниму эти зимние сказки,
Заверну и в комод положу.
И с другого достану я краски,
И поярче мазки наложу.

Вот и лес пробуждается кистью,
И журчит серебристый ручей.
Я своей чуть безумною мыслью
Зажигаю полсотни свечей.

Вот закончена мною работа,
Рама сделана, вешать пора.
Скоро новая будет суббота,
Скоро новая будет весна.

Я осталась бы рядом с тобою,
Но мне ехать давно уж пора.
Попрощавшись с прекрасной зимою,
Буду плыть в поездах до утра.

В моём городе всё ещё вьюжит.
Только каждое утро весна
Топит тёплым дыханием лужи,
Пробуждая природу от сна.

Прилетели любимые птицы,
Пробивается в свет трава.
Чаще вижу знакомые лица,
Что готовы гулять до утра.

Отступает старушка зима,
Заливая слезами канавы.
В доме пусто, но я не одна –
Собирает февраль чемоданы.

«Февраль пакует чемодан»

Автор: Щербакова Арина, 9 класс
Руководитель: Стряпчих Надежда Петровна

Февраль пакует чемодан: зимы прислуга,
И дарит нам прощальный взгляд, затеяв вьюгу.
Посеребрит последний раз поля, дороги,
О люди, как прошу я вас, не будьте строги!

Март не товарищ февралю, не осудите,
И, подарив улыбки свет, его простите!
Уж на пороге он стоит, пакует вещи,
И чемодан почти закрыт. Прошу, полегче!

Да, мы устали от зимы, мороз не нужен,
И ждём красавицы-весны в весёлых лужах.
Мир озарит лучей тепло весны прекрасной,
Подарит солнце нам тепло и свет свой ясный.

Так радуйся зиме назло, забудь о вьюге;
Приди с цветами на порог к своей подруге!
Мой милый друг, рассвет любви мы встретим скоро
И день с надеждою в сердцах проводим споро.

Пакуй, февраль, свой чемодан! Чего же медлишь?
Ручьёв бега, слезы капель уж не отменишь…
Возьми с собой хрусталь, ковры! Поверь, не жалко,
Ведь первый робкий луч весны мы ждём подарка.

Прости, февраль, скажу прощай коврам из снега
И окунусь в лучи тепла…О, эта нега!

«Февраль пакует чемодан»

Автор: Лазарева Евгения, 10 класс
Руководитель: Козлова Надежда Александровна

«…Я готов умирать хоть тысячу раз,
Лишь бы ты приходила ко мне на могилу»
И. Б. «До смерти доживем»
В белоснежной простыне на кровати уже виднелись черные прорехи – снег на улице начинал таять. Таял он на аккуратных, на западный манер, газонах, таял в парках, таял на мостовых; и всюду теперь лежала дырявая снежная простыня, словно старинный кружевной платок.
Такая же простыня теперь лежала и на старой пружинной кровати Февраля. В последние дни состояние его значительно ухудшилось, дело неизменно шло к весне, а значит, пора было и ему уходить на покой вслед за остальными своими братьями.
Февралю никогда не доводилось видеть, как умирает каждый год Декабрь. Жизнь его была странной, и сложно было сказать, хотелось бы остальным месяцам жить так или нет. Он умирал последним, в одиночестве и холоде, но почти сразу возвращался к остальным уже в новом году, где каждый из них заново приходил на свой пост, а затем, по его истечении, уходил в небытие до следующего года.
Вечер накрывал город темным пологом неизвестности, скрывая все человеческие пороки и грехи, покрывая их манящей тайною и стирая грани морали и совести.
Февралю думалось, что жизнь его бесконечно несправедлива, ибо уходить ему вторым, не проживши толком ничего, да и разве же хороша жизнь в вечном холоде? Он ведь ни лета, ни осени никогда не видел, и мог лишь смутно представлять, догадываться, как прекрасно бывает, когда все не бело вокруг, а зелено или ало.
Была и еще одна самая главная несправедливость – никогда не быть ему с прекрасной вешней девою, с Мартом, никогда не видать ее в самом дивном виде.
Так думал Февраль, а простыня на его кровати медленно, но верно расползалась, возвещая о том, что жить последнему из зимних братьев осталось совсем немного.
В прихожей уже сидели летние месяцы. Румяные и загорелые их лица едва ли были хоть сколько-нибудь грустны, но ни в коем случае нельзя было обвинить их в малодушии и жестокости. И им было жаль Февраль, как жаль и всех остальных, покидавших их братию, но не могли они плакать, не способны были чувствовать ту темную, всепоглощающую печаль.
Сидели рядом с ними и осенние сестры. Длинные волосы их спадали на пыльный пол, а по бледным землистым щекам медленно катились прозрачные слезы – неизменные осенние дожди.
И вешние девы были здесь, чувствуя самое лучшее, что есть в этом скупом мире – светлую печаль. Лица их были бледны и румяны, глаза едва заметно искрились слезами, а губы чуть подернуты были улыбкою, выражавшей в тысячи, миллионы раз больше, чем все слезы, все крики и стенания.
Февралю оставалось жить два дня – двадцать девятое и тридцатое, а затем уже старшая из вешних дев, Март, вступала на свое место, преображая, превращая мир в цветущий сад.
Из комнаты Февраля послышался кашель, простыня зашуршала, и Март поднялась и тихо ступила в пропитанную холодом и сыростью комнату.
— Что же ты не спишь, братец Февраль? – спросила мягко она, и голос ее звонким эхом пронесся по комнате, врезаясь в стены и угасая, словно горячие угли, резко брошенные в воду. – Глядишь, легче было бы уходить.
— Не спится, о Вешняя дева. Чувствую я, что в этот раз раньше уйду, — голос Февраля тихий, печальный, словно вьюга воет в старых трубах.
— Что ты такое говоришь, братец Февраль? – и вновь голос ее звучит, как вешний звон чистого, нового воздуха, а Февралю думается, как было бы хорошо, как прекрасно было бы, если бы она была в этом мире чуть дольше, чуть больше тепла, красоты дарила бы всему вокруг.
— О, вешняя дева! – Февраль поднялся с кровати, пошатываясь, встал босыми, бледными до посинения ногами на деревянный старый пол и взмахнул рукою. – Что мне моя жизнь, что мне те тридцать дней, что заготовлены мне судьбою, если никогда мне не увидать тебя в цвету?! Что жизнь моя, если не дано мне видеть самого прекрасного, что есть на земле?! Что жизнь моя, если она лишь бесполезное существование в сравнении с тобою, Вешняя дева?
И кинулся Февраль к Марту, обнимая ее и плача, плача впервые в жизни, горячими слезами, и сердце его билось быстро, захлебываясь живою, горячею кровью.
— Я лучше уйду, — продолжал Февраль. – Уйду, чтобы не я, но мир увидел тебя скорее! Чтобы зацвели вербы, чтобы снег мой растаял, чтобы мир стал краше. На что им я? На что им мой холод и стужа? Они и мне-то не нужны… знал бы я раньше, Вешняя дева, был бы умнее, уступил бы тебе целый месяц, всего себя отдал бы тебе! Прости, прости же меня, Вешняя дева!
И упал Февраль на колени, срывая с кровати своей простыню и разрывая ее, расправляясь с нею, как с ненужными, давящими цепями.
…Пробила полночь в городской церкви. На месте Февраля остались лишь белые клочки простыни, ветром перекатываемые по полу, словно облака в грязном небе. Вешняя дева плакала, как плакал только что рядом с нею Февраль, собирая кусочки простыни и прижимая их к своей груди.
Потому в феврале с тех самых пор и двадцать восемь дней. Благородный и любящий, уступил он в старые, давно уже забытые времена два дня Марту. Уступил бы и больше, весь год уступил бы, будь на то его воля. Узнав о его благородном поступке, остальные месяцы решили, что достоин он хоть один денечек еще быть со своею любимой, и раз в четыре года отныне есть у Февраля еще один день, чтобы видеть, как начинает его Вешняя дева цвести, как мир едва-едва преображается уже, вдыхая приближающуюся весну, и тогда сам Февраль наконец ощущает себя счастливым, увидевши настоящую весну, к которой он так недостижимо близок.

«Я — сказочник»

Автор: Микулина Анастасия, 10 класс
Руководитель: Козлова Надежда Александровна

Где живет душа.
Наше воображение не имеет границ. В этом его прелесть. В этом и ужас.
Он лежал бездвижно и легко, когда вошел священник с кадилом. На лице не было признаков одержавшей победу смерти. И всем своим видом он дарил спокойствие.
«Он был хорошим человеком»,— вдруг пронзит тишину чей-то робкий голос. Он был. Это все, что останется после него. Был. Но чудовищная несправедливость сказать про него «он был». «Вчера был дождь» или «Этот день был…» Пусть даже просто был. Но открой мне свою душу и покажи, с какого ее безжизненного уголка вырвалось «он был».
Он стоял рядом, желая лишь сказать слова прощания. Но люди, не видя, смотрели на тело. Где та легкость и свобода, которую обещали после смерти? Где он, вечный покой?
Солнце слепит глаза. А на душе холод, сравнимый разве что с абсолютным нулем по Кельвину, когда все существующее исчезает. И нет больше ничего. Почему Земля все так же вертится вокруг Солнца, сменяя ночь новым днем? Ведь сегодня рухнул целый мир. «Соболезную», — вдруг слышишь со стороны.
Алиса рассмеялась, а прохожие поспешили уйти. Часто вам приходится слышать смех, наполненный болью и ужасом?
Темная комната. Ночь.
Он обязательно к Ней вернется. Он не умер. Нет. И вот-вот откроются двери. Он просто немного опаздывает. Тишина приобретала вес и давила на плечи, на легкие и сердце, не позволяя вздохнуть. Клонило в сон и по телу иногда пробегали мурашки. Черты до боли родного лица не выходили из головы ни на миг. Темнота сгущалась. Сон заставлял закрыть глаза — перестать смотреть на дверь хотя бы на минуту.
— Алиса?! Это ты, я тебя нашел.
— Кирилл? — промолвила она, еле шевеля губами.
— Теперь я не отпущу тебя.
Впервые за пять лет на его лице она видела явный страх перед одиночеством, забвением, неизвестностью.
В комнату вошли, но силы сна, держащие девушку крепко, не отступали. Рядом стояли двое. Перетащить Алису в машину не было трудно. Ее везли в больницу.
В палату вошел высокий худощавый мужчина с папкой каких-то бумаг.
– Она не просыпалась двое суток. Мы подключили капельницу. Иногда она открывает глаза, но это вряд ли можно назвать пробуждением. На звуки и шумы не реагирует.
– Почему она здесь? И ее родственники знают? – рядом с Алисой сидела ее подруга. Вернее сказать подруга той веселой девчонки, любящей солнце и путешествия.
– Родители приезжали утром. Девочка просидела, запершись в комнате четыре дня. За это время единственное, что она сказала, было: «Оставьте меня. Скоро придет Кирилл, и мы пойдем в парк». На просьбы выйти или хотя бы поесть не отвечала. Она сидела в углу с улыбкой и смотрела на дверной проход. И тогда ее мама решила позвонить нам. Это стоило сделать раньше, сейчас мы не можем понять, что с ней происходит. Похоже на сон. Но, признаться, с таким я прежде не встречался за свои 15 лет работы.
Наше воображение не имеет границ. В этом его прелесть. В этом и ужас.
По больнице поползли слухи о мертвой девочке, которую боятся хоронить, не утратив надежды. Кто-то даже пытался поджечь палату, чтобы избавить ее душу от земного тела и подарить свободу. Но обгорел край тумбочки, а Алиса спала все так же спокойно. Существует сила, величественнее наших мыслей и мечтаний. Она позволяет существовать вере, и ничто не властно над ней. Она смеется над временем. Имя ей – Любовь. Смерть не в силах разорвать связь между душами. Так могут ли врачи думать, что шумом или ярким светом, уколами они способны заставить отказаться от того, кто по праву считается родным?
Но наступил момент, когда Алиса поняла, что власть тела над душой довольно велика. Она проснулась и первый раз за две недели попросила воды. Но рядом не было никого.
Холод и пустота вновь проникли в сердце, заставив его приглушить стук. Как велико было желание вновь уснуть и не возвращаться больше в этот мир. Здесь Его нет. Так зачем она все еще здесь?
Вновь так же негромко она сказала:
– Можно мне попить?
На этот раз ее услышали, и в комнату зашла Ольга.
– Как ты нас напугала! Вот, конечно, держи! – руки подруги тряслись, и она пролила немного воды на ногу подруги. Алиса вздрогнула. Как это странно – чувствовать. Впервые она четко разделила холод физический и душевный. А вкус воды был действительно прекрасен. Она вспомнила рассказы из книг о путниках в пустыне, способных отдать все за глоток воды.
– Он был со мной, — прошептала Алиса и тут же пожалела о сказанном.
– О чем ты?
– Мы вместе. Это как космос. Только ближе. Каждое его слово, будто звезда. Или галактика. Только мое. И не где-то там, а вот здесь, — она положила руку на грудь и закрыла глаза, в надежде уловить остатки сладкого сна, но он уже рассеялся.
– Он снился тебе?
– Да. Мы звали это снами. Но я кое-что поняла. Это не сон. Это другой мир. И все, кто покинули нас однажды, живут там. А «сны» во время земной жизни хранятся в душе и ждут темноты. И когда мы позволяем им открыть нам тот мир, они выходят и окутывают нас, унося от горя и суеты. Надо увидеться с мамой.
– Только не говори ей про сны. И никому не говори.
– Ты считаешь, что я сумасшедшая? Он предупреждал. Но это ничего. Позвонишь маме? А то я уже скучаю по Кириллу.
Алиса понимала, что утверждать, что это не сны, и что Кирилл сейчас ждет ее там – не имеет смысла. Ей не поверят. Но у нее есть любимая мама. Это то, что важнее прочего. Но и Кирилла она не отпустит никогда.
– Нет, я так не считаю. Постой. Объясни мне. Что происходит во сне?
– Мы вместе.
– И большего ничего? Только ты и он?
– Не совсем. Есть еще мир. И люди. Знакомые. Там есть и ты. Но он сказал, что это иллюзия для ощущения реальности. Там есть все, только нет настоящего. Реален он. А прочее.… Это как рисунок на песке. Стоит набежать волне – и все тут же исчезнет.
– А как насчет чувств?
– Они есть! Иначе, какой смысл? Любовь, счастье. Но есть и страх, замешательство. Мы летали на самолете. Он держал меня за руки над пропастью. Я смеялась. Но было страшно.
– Я имела в виду чувство голода, к примеру. Ведь нужно ущипнуть себя, чтобы проснуться. Разве нет?
– Есть только иллюзия физических чувств. Ты ешь, потому что так надо. Но голода не испытываешь.
– Тогда зачем ты ешь?
– Чтобы не умереть.
– Разве во сне можно умереть?
– Есть иллюзия смерти. Смерть там – это пробуждение в этом мире. Но я не хочу рано просыпаться. Я хочу быть с ним. И поэтому надо жить. Там.
– Как ты различаешь миры? Что если он отойдет, и ты примешь жизнь во сне за реальную жизнь?
В палату зашел врач. Он пробубнил что-то невнятное, и Оля вышла.
– Как ваше самочувствие?
– Я в порядке.
– Вам нужно поесть. Медсестра принесет кашу. А вы не упрямьтесь, – на лице его появилась слабая улыбка. Алиса заметила ее. Лучше всего она умела различать эмоции. И пустота ушла. Ей стало так тепло от того, что она смогла подарить улыбку.
– Я все поняла, я поем.
– Чудесно.
После каши Алиса захотела выйти на улицу, но ее не пустили. Останавливало ли это ее хотя бы раз? Через окно она спрыгнула на сырой асфальт. «Точно. Обувь. А в прочем… Не важно». Шел теплый летний дождь. Она пришла в парк к той самой скамейке, где недавно сидели они с Кириллом, разговаривая о мире, далеком от этого.
Мама.
Надо скорее идти домой. Она, наверно, переживает.
– Алиса? Доченька! Но почему ты босиком? И как тебя отпустили? Надо позвонить в больницу!
– Мама, нет, постой, я в порядке. Я не нашла обувь. И вылезла через окно.
– Ты могла упасть! Могла позвонить мне, я бы приехала за тобой!
– Теперь все будет хорошо. У нас есть чай? Расскажи, как дела. Что я пропустила.
Мама и дочь сидели на кухне и пили чай. Забылось, что Алиса сбежала из больницы. Больше не имели значения проблемы на работе. А шумных соседей не было слышно. Будто весь мир притих, боясь испортить этот момент. Момент счастья и покоя. Что может быть теплее голоса матери? Что может быть больнее ее слез? Другой мир был забыт на несколько часов. Кирилл теперь мог быть рядом в любой момент. Сердце тянулось быть с мамой.
Самое уютное и родное место там, где живет твоя душа. Где тебе спокойно и ты знаешь, что от тебя никогда не отвернутся.
Вновь запах свежего белья и кружка чая на подоконнике. В соседней комнате тихо бубнит телевизор. Пожалуй, мир все же может продолжать свое существование. Свет от фонаря падает на фотографию в рамке. Кирилл. Скоро увидимся.
Берег моря, шум волн. Закат.
– Я никогда не видела моря.
– На небе действительно говорят лишь о море. Фильмы, картины, научные открытия.… Это не имеет значения, когда тебя больше нет. Я встретил много художников. Италия, Англия, Франция. Но все говорят на одном языке. Порой он кажется мне французским. Иногда русским. Но понятен он всегда. И знаешь, художники ничем не отличаются от нас. Они не восхищаются травинкой, выросшей из-под снега. И в свои картины не вкладывали того, видимого нам, колоссального смысла. Они владели кистью и выражали свои чувства на холсте. Рисуя весну, никто из них не думал о природе. Рисуя натюрморты, они не восхищались идеальной формой вазы или аппетитностью фруктов. Описывая в школе картины, мы писали что-то вроде «художник изображает мокрый луг яркими красками, чтобы передать всю прелесть природы, а дождь символизирует обновление, очищение от всего негативного, будто крещение младенца». Я всерьез думал, что так оно и есть. Но это только поверхностный взгляд. На самом деле художник гулял с любимой по полю, как вдруг начался дождь. И тогда она сказала, что быть вместе с ним она не может. И дождь на картине – это не очищение. Это неизбежность. А яркость красок – символ того, что мир несправедлив. Разбито сердце, душа рвется на части, а любимый человек уходит вдаль. Но природа все такая же красочная. Все такая же безучастная. Ей нет никакого дела до твоих переживаний. Дождь льет, размывая образ, который ты так хочешь запомнить, ведь видишь, возможно, в последний раз. Море… Оно не лжет. Оно утягивает корабли на дно, отнимая жизни людей. И мы видим его истинное лицо. Оно не спрятано за красивыми лепестками. Его истинные намерения и чувства не скрыты за красками на холсте. Это то, что можно назвать настоящим…
Становится светлее и нужно открыть глаза. Новый день. Все так, как должно быть.
Так прошел год. Нет боли и страданий. Есть великое чудо – жить сразу в двух мирах.
– Почему это происходит со мной? – Алиса внимательно посмотрела на Кирилла. Эйфория отступала. И возникали вопросы.
– О чем ты?
– Почему мне позволено жить сразу в двух мирах?
– Как и каждому на земле. Мир, который зовут реальностью и мир снов.
– Это сон?
– А что, если не он?
– Разве это не мир? Разве ты не реален?
– Я реален ровно настолько, насколько ты можешь представить. Это осознанный сон. И все здесь подчиняется твоей воле. Будет так, как ты захочешь.
– Постой… Тебя нет? Я это все выдумала? Нет, нет же! Скажи, скажи, что ты есть! Ты вернулся ко мне, ты не уйдешь, я тебя не отпущу!
– Я есть. Я реален.
В дверь постучали. Сон исчез, как что-то тайное, чего нельзя видеть другим. В мыслях была лишь фраза «мир снов». «Нет, так не может быть. Это вовсе не сон. Сны не связаны с настоящим. Сны лишь отображают желаемое. Или же показывают наши страхи. А Кирилл… Он не часть сна. Высшими силами было позволено мне видится с ним. Он не мог просто уйти. Смерть – это то, что бывает с другими. Что думать… А если это все… Нет. Надо рассказать маме. Она поймет».
На завтрак гренки с чаем. Но чай уже не казался таким ароматным, а гренки сладкими. Хотелось обвинить весь мир. Каждый живой организм, который не сочувствует Алисе, который не пытается помочь ей.
– Ну что ты ковыряешь еду? Ешь. А потом сходишь в магазин. Я собралась испечь пирог.
– Мам… У меня разговор к тебе…
–Я надеюсь, ничего страшного не произошло?
– Ты веришь в другой мир?
– Ты имеешь в виду, верю ли я в жизнь после смерти? Да, конечно, верю.
– Я не об этом. Мне снится сон… Только это не сон… Я даже не знаю, как объяснить тебе, потому что я сама немного запуталась. Когда я закрываю глаза, я попадаю в мир иллюзий. Но одно там реально. Это Кирилл.
– Алиса, милая… Ты не можешь видеть его. Он теперь живет на небе. Возможно, он видит тебя. Но я не думаю, что ты можешь его видеть. Это не возможно. Это просто сон. Он снится тебе. Я думаю, тебе стоит отвлечься. Заведи новые знакомства. Ходи гулять. Ведь лето, а ты дома сидишь. Сходи на речку с девочками.
– Мам, но… Ладно. Ты права. Я пойду.
Пока Алиса собирала сумку, она слышала разговор мамы по телефону. Слова были нечеткими, но часть она разобрала: «Она не может забыть, да, она не живет, она думает, что сны реальны, она отвергает мысль, что Кирюши нет. Зачем? Нет. Я не поведу свою дочь к психиатру, она не простит мне этого». Зачем все рассказывать бабушке? Слушать дальше не имело смысла. Ее не поняли. А разве следовало ожидать другой реакции? Если не так, как у других, то обязательно «ненормально». Но что такое нормально? То, что привычно? Разве можно считать нормальным на Новый год убивать дерево и водить вокруг него хороводы? Ведь с точки зрения биологии, дерево живое. И тогда если мою мысль о том, что есть явно второй мир, где мы рядом с теми, по кому так скучаем, поддержит еще кто-то, если она станет многим очевидной, то спустя несколько лет она станет «нормальной». Но тем, у кого первых рождается мысль или идея нестандартная, непривычная для общества, его обвиняют в сумасшествии. Джордано Бруно из-за его идей насчет бесконечности вселенной сожгли на костре. Тогда мне провезло, что я живу не в XVII веке. В наше время к нестандартному способу мышления относятся более толерантно. Костры и тюрьмы в таком случае заменили психиатрическими больницами. И вот же парадокс – нас призывают в школах мыслить иначе, но как только наши мысли выходят за грани допустимого, нас заставляют кругозор сменить точкой зрения. Делается все для улучшения нашего быта: новые технологии, сферы услуг… И скоро мы станем толпой, неспособной мыслишь широко, но зато с маникюром и телефоном, стоимостью в шесть маминых зарплат.
Это не сон. Теперь она знает наверняка. И пусть даже никто не верит – она-то знает, что Кирилл есть. И что он рядом каждую ночь.
– Алиса, я в магазин. Схожу сама, ты не знаешь, какие ягоды брать.
Не хотелось отвечать ничего. Хотелось тишины. И уснуть.
– Кажется, ты не слишком счастлива, — сказал тихо Кирилл.
– Мне не поверили.
– Не нужно было говорить. Люди никогда не верят в то, чего не могут понять.
– Но я счастлива. Спасибо, что ты есть.
– Не слушай их. Они не знают ничего.
Послышался чужой голос. «Алиса». Сон ушел в мгновение, а на душе было тяжело. Рядом с постелью стоял сосед.
– Алиса, надо идти… Твоя мама… Все уже собрались внизу. Надо помочь.
– Мама? О чем вы? Вы про пирог? Я немного не понимаю.
В комнату вошла бабушка, в слезах неся книги из маминой комнаты.
– Что происходит? – Алиса не понимала, почему сосед здесь, почему плачет бабушка, зачем книги. В сердце кольнуло, и она присела.
– Алис, мама поехала в магазин, автобус попал в аварию. В него врезался КамАЗ, почти все погибли. Мамы больше нет, Алиса.
Авария. Часто приходится слышать это по телевизору. Обычно переключаем, не дослушав. Они происходят каждый день. Это не новость. Это часть жизни. Но только не сегодня. «Жизнь на этом не заканчивается». Как раз наоборот.
– Что за ерунда? И к чему эта иллюзия? Кирилл? Что ты делаешь? Мама была не права, но зачем ты так? – она посмотрела по сторонам, разводя руками. Она искала ответ. Оправдания. Он не мог так поступить с ней. Должно быть объяснение.
– Ты думаешь, это сон? Алиса, нам всем очень тяжело, – бабушка уже все знала.
– Прекратите! Не хочу слушать! Я должна поговорить с Кириллом!
– Алиса… Он мертв. Уже год, — вмешался сосед, не понимая, о чем речь.
– Да что же ты творишь?! Ты забираешь у меня маму, забираешь себя. Я ненавижу тебя! Что дальше? Зачем? – тут она громко засмеялась и села на колени, – мама жива! И она ждет меня дома! А у вас ничего не выйдет. Вы не способны отобрать ее у меня. Я не позволю. Вы жалкие, это единственное ваше оружие, и вы используете его. Вы бы могли победить, ведь я беззащитна. Но вы упустили один момент. Сейчас я проснусь.
Она разбежалась и прыгнула в окно. На глазах были слезы одновременно страха и радости. Она знала, что секунда – и она увидит маму. Она проснется, а сон рассеется, как это бывало и прежде. На столе, наверняка, уже стоит пирог. Она думала о том, что первым делом побежит и обнимет ее. Какая глупая шутка. «Мама… Ты будешь вечно со мной. Прости меня. Я сейчас приду, подожди».
Там дуб стоит. И две могилы рядом.
Не стой здесь, путник. Не тревожь покой.
Ты молча лишь почти эти могилы взглядом.
В них мать и дочь отделены здесь лишь землей.

«Я — сказочник»

Автор: Поздышева Светлана, 10 класс
Руководитель: Козлова Надежда Александровна

Снова ночь.
Тихая и безликая. Незаметно подкрадывается и захватывает в плен.
Далекий шум затухает, едва добравшись до слушателя, погрузившись в паутину застывших секунд.
Снова на горизонте мерцают огни.
Недостижимая полоса света, как драконья чешуя, переливаясь, создает несуществующие созвездия, манящие к себе.
Жизнь будто обходила это место стороной. Жизни здесь не было места. Зато работа была всегда.
Разумеется, всегда найдутся люди, довольные тем, что имеют, но это не наши клиенты. Люди, недовольные своей реальностью, не желающие жить по общим аксиомам – вот те, ради кого я сейчас бреду по этой бездонной холодной земле.
Мы не заходим через двери и окна, мы не ждем приглашения за порог, нас ведет ваша тень.
Одна из таких смотрела на меня блистательно черной глубиной. Детский силуэт, покачиваясь из стороны в сторону, дрожал. Руки нервно оживали, касались друг до друга, будто проверяя живы ли до сих пор, и вновь замирали.
Замирало и мое сердце. Писать реальность для ребенка всегда тяжело, особенно, когда чужие реальности так сильно начинают давить.
Ба-бах. Ба-бах.
Я мог простоять здесь сколь угодно долго, под вечно холодным дождем, с вечно озябшими запястьями. Да что говорить, теперь даже сама вечность мне не указ! Но снова колено дрогнет, и ноги сами понесут меня в глубину сияющей тени.
Глупо говорить, что это мое наказание, так я думал примерно полсотни реальностей назад.
Просто. Идти. Вперед.
Ведь когда нет ориентиров, куда идти, нужно стать ориентиром для кого-то другого, и тогда вам вместе откроется путь, что вы так рьяно ищете.
Проскальзываю вперед, и вот передо мной открывается вид на человеческую комнату.
Ты сидишь в углу на неряшливо заправленной постели. Я стою на твоей тени. Сотканный из той же материи, становлюсь продолжением темной дыры.
***
Где ты? Вдалеке я слышу тихий шорох убегающих песчинок. Часы аккуратно отсчитывали, за сколько секунд они закончили свой бесповоротный забег. Ни выигравших, ни проигравших, лишь мой неизменный силуэт дребезжит от лёгкого прикосновения ветерка.
Прокручивая в голове события «утренней прогулки», глядя сквозь песчаную пелену временных перекрёстков, сижу неподвижно на кровати.
А всё началось с посещения больницы.
***
Все походы по врачам заканчивались одинаково – трясущимися коленками.
Я сидел в ожидании предстоящего. Я не боялся врачей, о, нет, отчего же? Я не испытывал страх перед их инструментами или длинными словами, что меня обязательно выпишут. Я боялся вопроса: «А как оно болит?» Сердце ускорялось до космических скоростей, казалось, от этого сумасшедшего ритма сейчас же разобьются окна соседних домов, фары пролетающих мимо машин и даже очки старой врачихи.
Однажды на экскурсии меня спросили, мол, как я себя чувствую. Развернувшись, сделав серьёзное лицо, прищурив глаза, ответил: «Вам знакомо такое чувство, будто бы глаза выжигают изнутри?». Не стоит упоминать, что чувство им было незнакомо.
Вот и сейчас, боясь сболтнуть лишнего, прикусываю язык, пытаясь успокоиться.
– Как Вы… , – ох, опять эти расспросы! Ожидаемо, каждый раз одно и то же, но всё равно не могу взять себя в руки.
***
По окончании этого происшествия, я, «бедный, больной мальчик», оставлен на долговременное пребывание в сей покрывальной тюрьме, поедая буквы «С» и заглатывая «тёплый» чай, прожигающий мне горло.
Одна нога бессильно соскочила с кровати и замерла в миллиметрах от холодного пола. Казалось, сейчас она утонет в бездонной тени, та затянет всё тело полностью, и, захлёбываясь, макушка скроется в пучинах злого океана.
Но ожидания обманчивы, и холодок лишь пробежал по коже.
Целый день впереди. День в четырёх стенах. Бессмысленные взгляды в перебеленный потолок. Полные одиночества и пустоты.
Казалось, одиночество заливали туда литрами, а сердце обречённо перекачивало паразита по организму. «Он не страдал, но ему отчего-то было душно», – я нашёл как-то эту характеристику в книге.

Д у ш н о
А было ли душно маленькому мальчику, прятавшему озябшую лодыжку под норой одеял?
Были бы тут посторонние люди, я бы тихо ответил: «Нет, окно же приоткрыто», – и отвернулся бы, пытаясь спрятаться от этих вездесущих глаз, снующих по краям моей души.
Но в комнате никого не было. Дикая боль заныла и заскрежетала изнутри.
И кто-то моим голосом завыл.
Спаси.
***
И тут на сцену выхожу я.
Нет, до открытия занавеса ещё далеко. Но всё же настала пора взяться за работу.
Ребёнок, витающий в своих мирах, живущий иллюзиями, не находящий понимания в окружающем мире, но ещё не успевший разочароваться в людях.
Сердце знакомо заныло.
Отчего же так часто тени приводят меня к людям с такими синдромами? Отчего они все замыкаются в себе, отгораживаясь от остального мира? Вам повезло родиться в более-менее пригодной реальности, вас окружает забота и красота. Но вы всё равно вводите понятия «собственного мира»!
Достаю перо. Нужно залить чернила. Моя короткая тень струйкой заливается во флакончик. Теперь приступим к делу.
Дождавшись ночи, времени, когда одна огромная тень покрывает всё доступное пространство, я вышел из твоей тени.
Весь день ты лишь переворачивался с одного бока на другой, чувствовал себя не так плохо как раньше, но всё равно уткнул нос в подушку, когда вернулись родители.
А сейчас ты спишь, видя очередной фантастический сон.
Моя работа – писать реальности, сочинять сказки, под стать клиентам. Что сейчас нужно пациенту, к каким последствиям это приведёт, как на это отреагируют чужие реальности – моя задача всё это предугадать.
Я занёс перо над твоим крохотным телом, но рука, не повинуясь, упала. Кажется, сегодня мой нюх ошибся, этот мальчик и сам справится. Сейчас лишь в его руках лежит право творить. А мне пора возвращаться в царство вечной ночи, дальше блуждать в поискать потерянных огоньков.
***
Мы встретились с тобой гораздо позже. Я брёл по пустынной улице без опознавательных знаков, привычно пиная тьму ногой.
Сначала я не узнал в тебе того самого мальчишку. Подумал, просто новенький случайно зашёл далеко.
Но от одной твоей улыбки сомнения сразу рассеялись. Тот самый мальчика, вводящий в смятение врачей, в ступор родителей. Буря эмоций, словно солнечные лучи, искрилась из тебя.
– А я тебя видел, – бросил он, проходя мимо, оставляя и меня лишь чесать затылок.
– Теперь, смотрю, тоже другим помогаешь.
– Да, как-то так…
Ухмыльнувшись, я пошёл дальше. Огни впереди сияли всё ярче. Впереди ждали тысячи миров, тысячи улыбок-фонариков и много работы.